Южная звезда
Загружено: Понедельник 25 Сентябрь 2017 - 18:04:31
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ № 2(63)
Сергей Кузичкин
 Погружение в листопад

/Догнавшие осень

В четырнадцатый год третьего тысячелетия, в тринадцатый день его десятого месяца, мы со Стёпой Славером упали с неба в мягкую московскую осень, в жёлтые ковры переделкинских клёнов. Утром ещё были в самом центре холодной, потерявшей листву и посыпанной первоснежьем Сибири, а после полудня уже шли по солнечным асфальтовым подмосковным дорожкам территории Дома творчества, застеленным резными узорами больших жёлтых листьев.

Чудеса техники, воплощённая в реальность мысль человека, и - за пять часов мы переместились на четыре тысячи километров в пространстве, прибавили себе четыре часа к сегодняшним суткам по времени и догнали ушедшую три недели назад от Енисея за Урал золотую осень.

Два провинциальных стихотворца, мы рванули в столицу на фестиваль патриотической поэзии по зову нашего друга поэта Молоткова и собирались на семь дней оккупировать двухместный номер нового корпуса писательского Дома, где до нас уже не однажды жили неделями и месяцами многие известные литераторы страны. Воздух хрустел в такт нашим шагам, но даже обильно разлитого здесь кислорода не хватило, когда поднялись по ступенькам крыльца.

- Подожди немного, дай отдышусь… - попросил меня Степан, когда я потянул на себя стеклянную дверь писательской гостиницы.

Мы подождали возвращения дыхания и с первыми ровными ударами сердца вошли.

Белокурая дежурная, узнав, что мы сибиряки-енисейцы, признала в нас земляков её мамы, с улыбкой выдала ключ от номера и объяснила, в какое время нам нужно ходить в кафе для завтрака, обеда и ужина.

Обед по расписанию с час как закончился, а до ужина было ещё четыре, поэтому, едва устроившись, мы унич­тожили то, что оставалось у нас из продуктов питания, запив колбасу, хлеб, яйца и курицу апельсиновым соком, предусмотрительно купленным Стёпой в павильоне на выходе из метро.

Пятичасовой перелёт и ещё три часа и двадцать минут в дороге от аэропорта, через столицу, до Переделкино остались в прошлом - вместе с усталостью и волнениями. Впереди была московско-переделкинская неделя. Нас ждали друзья-коллеги, нас ждал конкурс-фестиваль.

Да здравствует фестиваль!

Славер не был бы Славером, если бы сразу не начал записывать в рифму свои дорожные впечатления.

Пока я принимал душ, Степан, как истинный и первый поэт Сибири, записал стихотворение о сегодняшнем перелёте «Приземлюсь во Внуково» и два первых из будущего цикла «Транзитом в Переделкино». Он заканчивал второе, когда я вышел из душа и, развалившись в кресле, приготовился слушать.

Славер сосредоточился, приподнялся с дивана, где записывал в блокнот строки прямо на коленях, разгладил усы и чуть сбивчиво, но с пафосом прочёл свежие стихи, подавая пример мне, не входящему в первую десятку сибирских пиитов.

Душ принимать до ужина он не стал, а, поймав кураж, записал ещё несколько строк очередного своего шедевра. Мы сфотографировались на балконе, на фоне клёнов и фонарей, а потом на фоне окна и балконной двери постройки восьмидесятых. Солнце уже садилось, когда пошли на ужин в «стекляшку» - пристройку семидесятых к старому корпусу Дома творчества - бывшую столовую, а ныне кафе. Как оказалось, это был первый и последний за все семь дней законный наш ужин там. Начиная со следующего утра, другие дни закружили нас вместе с листьями клёнов, дубов и тополей, завертели в кругу поэтов, критиков и читателей, замотали в бесконечных переходах метро, в пригородной кассе Киевского вокзала, в ранних и поздних электропоездах.

В стоимость нашего проживания в Доме творчества входило трёхразовое питание, но поскольку мы не собирались сутками обитать в Переделкино и все планы наши были связаны со столицей, то успевали только на завтраки. Что предлагают на обед в переделкинской «стекляшке», мы со Стёпой так и не узнали.

Обеденное время мы проводили в столице: один раз у Молоткова, другой - в попутном бистро недалеко от Красной площади, в третий - заглянули в «Макдоналдс» на Тверской. Ещё два раза обошлись чаем с чебуреками возле метро «Баррикадная», а однажды решились спуститься в легендарный подвальчик Центрального Дома литераторов. Но об этом отдельный рассказ.

Дискуссии на фестивале, экскурсия в Литературный институт, выступления в библиотеках (иногда с чаепитием) занимали нас с утра до вечера, и мы добирались до Переделкино в лучшем случае, когда в кафе Дома творчества заканчивали мыть вечернюю посуду.

/Возлюбившие лапшу

Каждый раз, шагая от железнодорожной платформы к Дому творчества, мы проходили мимо круглосуточно работающего павильона и, естественно, заворачивали на огонёк, покупая хлеб, колбасу, апельсиновый сок и лапшу быстрого приготовления «Доширак».

«Доширак» вошёл в наш рацион и нашу переделкинскую жизнь в самый первый вечер. Поужинав, мы вышли тогда прогуляться по тёмным улицам посёлка писателей, по тускло подсвеченным редкими фонарями аллеям территории Дома творчества, собирая охапками большие кленовые листья, с намерением сложить их между страницами подаренных нам московскими литераторами книг и увезти в Сибирь. Пока ходили, дышали свежим воздухом, снова почувствовали лёгкий голод, а ноги вывели нас на павильон, так и заманивающий бредущих в полутьме на свой яркий маячок. Вот тогда, покупая колбасу, хлеб, сок, мы решили взять и две пластиковых упаковки «Доширака».

- Надо чего-то горяченького перед сном поесть,- убедил меня Степан.

Залитую кипятком лапшу вприкуску с колбасой мы съели с неожиданным азартом и, довольные, проговорили до полуночи. Спохватились, когда высчитали, что на Енисее, где мы были ещё сутки назад, теперь четыре утра. В общем, первый день, да и вечер в Переделкино прошли на возвышенно-поэтическом уровне, и ночь мы спали хорошо.

А во второй наш переделкинский вечер, выжатые фестивальной суетой, но вдохновлённые лауреатством Славера, мы решили обмыть его награду, прихватив в павильоне к колбасе, хлебу, соку и «Дошираку» двухсотпятидесятиграммовую бутылочку водки. Разлив сразу всё в три пластиковых стаканчика, в один из них погрузили Стёпину лауреатскую медаль. К опустившейся на дно нижним лучом звезде поэт-лауреат патриотического фестиваля указательным пальцем правой руки подтолкнул и позолоченную шёлком колодочку, а когда питьевая жидкость стала выходить через край, он наклонился и отхлебнул.

- За нового лауреата Степана Славера! За сибирскую поэзию! - сказал тост я.

Степан протянул руку со своим стаканчиком навстречу моему, слегка задел его, а потом дном коснулся стакана с медалью, после чего выпил. Я тоже последовал примеру старшего товарища: чокнулся со «звёздным» стаканчиком. Естественно, «Доширак» уже ждал нас, залитый кипятком, и колбаса была порезана на тоненькие кружочки.

И на этот раз аппетит был нашим другом.

/Сражённые музыкой

После ужина я, по складывающейся уже традиции, пошёл первым в душ, а Стёпа взялся за свой блокнот, чтобы записать срифмованные у него в голове новые строки. Я был в приподнятом настроении. Стоя под горячими струями, радовался за приятеля-лауреата и пел:

Друга я никогда не забуду,

Если с ним подружился в Москве!

Да, друзей у нас со Стёпой за первые два дня в первопрестольной появилось немало. Мы исписали по блокноту, внося на страницы имена, фамилии, номера телефонов и адреса электронных ящиков. Набрали коллекцию визиток поэтов, прозаиков и литературных критиков. А до отлёта на Енисей была ещё уйма времени, и впереди нас ждали новые встречи и новые знакомства. Сердце ликовало, душа пела и исторгала из гортани слова и мелодии.

То усиливая, то понижая пение, я не сразу услышал час­тый стук в дверь совмещённого санузла. Но когда всё-таки услышал, песню прекратил.

- Серый, ты пока мойся там, а я вниз побегу! У меня что-то живот закрутило…- крикнул из-за двери Степан.

- Куда вниз? Я уже заканчиваю, сейчас оденусь и выйду! - отозвался я.

- Да не могу я уже! - ещё громче крикнул Степан.- Наружу всё с грохотом рвётся! Я там, на первом этаже, туалет видел. Побегу!

- Ну давай!

Услышав, как хлопнула за Стёпой дверь, я через минуту закрыл воду и снял с вешалки полотенце.

Друга я никогда не забуду… -

продолжал напевать я, но уже вполголоса, выйдя из ванной.

На диванчике, где Славер записывал свои шедевры, лежали блокнот, авторучка и носки. На столе оставалось несколько кружочков полукопчёной колбасы на подложке, прямоугольники нарезанного хлеба, бумажная упаковка с недопитым соком, две пустых упаковки из-под лапши, пустая бутылочка из-под водки, два пустых пластиковых стакана и один - с утонувшей в водке лауреатской медалью Степана. Надев спортивные штаны, я, немного подумав, накинул и рубашку. Застёгивая пуговицы, обнаружил отсутствие второй сверху. Лениво посмотрев под ноги и на кресло, я решил отложить её поиски на потом, а сначала навести порядок на столе, где, помимо недоеденных нами продуктов, лежали стопочками подаренные нам со Стёпой московскими авторами книжки с автографами-пожеланиями и без таковых. Сложив в одну из упаковок пустые стаканчики и бутылку, я вложил её в другую упаковку и понёс в санузел, к мусорному ведру. Вот там, в санузле, в моё второе за вечер восшествие туда, у меня сначала заурчало в желудке, а потом запело и мелодично рванулось наружу. Мелодия, похожая на звук флейты, прозвучала, едва я освободился от мусора. А следом, после первого же моего шага, грянули трубы, басы и барабаны. Я бросился к унитазу и, уже сидя на белом изделии из фаянса, слушал и слушал непрекращающуюся игру желудочного оркестра.

Минут через десять в дверь санузла постучал Стёпа.

- Серый, ты ещё там? - спросил через дверь лауреат.

- Да, здесь… Меня тоже закрутило…- ответил я, продолжая слушать инструментальный концерт.

- А я еле добежал до первого этажа! - признался друг.- Чуть успел. Прямо перед вахтёршей неудобно. Она ко мне с разговорами, а я ей рожи корчу, едва сдерживаю то, что у меня в желудке бурлит, наружу рвётся…

Переговариваясь через дверь, мы пришли к версии, что причиной нашего желудочного расстройства мог стать «Доширак».

Выйдя из санузла, я порылся в своей походной сумке, нашёл угольные таблетки и убедил приятеля проглотить сразу по три. Запили апельсиновым соком и решили лечь спать.

То ли таблетки действительно подействовали, то ли дала знать о себе усталость, но уснули почти сразу и проспали до завтрака.

/Воздержавшиеся от любви

Под утро мне приснились девчонки в купальниках. Их было три, симпатичных, одна лучше другой. Девчонки, без умолку смеясь, звали меня купаться. А я, испытывая сладкую истому, блаженствовал, лёжа на песке на берегу то ли реки, то ли озера, а может, даже моря, и никуда не хотел идти. Девчонки тянули меня за руки, за ноги, обнимали, даже целовали и поднимали за плечи…

Проснувшись, я увидел Стёпу сидящим на диване и записывающим в блокнот новые строки. Лица и улыбки девчонок ещё стояли перед глазами. Впечатлённый сновидением, я решился было рассказать про сон приятелю, но он меня опередил.

Оторвавшись от блокнота, Степан неожиданно сказал:

- Сегодня всю ночь меня девки мучили.

- В каком смысле? - ошарашенный, задал я ему глупый вопрос.

- Тащили меня за руки и уговаривали на «Мерседесе» кататься…

Когда я, задыхаясь, рассказал ему о своём сне, Стёпа выпустил из рук блокнот и уронил на пол авторучку.

- Это неспроста! - воскликнул поэт-лауреат.- У меня прямо во сне такая ломота началась, что даже домой захотелось, к жене.

- А может, это тоже последствия «Доширака»? - предположил я.

Степан задумался, но ничего не сказал, лишь поднял с пола авторучку и снова записал несколько строк в блокнот.

Пока собирались на завтрак, я нашёл пуговицу от свой рубашки, спрятавшуюся в уголке кресла.

Я был рад находке и поделился новостью со Стёпой.

- А я вот, наоборот, носок потерял,- сказал на это лауреат патриотического конкурса.- Вчера выложил из сумки на диван четыре носка, а утром смотрю - три. Куда один девался? Под диваном нет, под кроватью - тоже и на полу не валяется.

Степан надел два парных носка, оставив одинокий на диване, и мы отправились на завтрак.

После завтрака настроение наше поднялось. Вчерашние приключения в санузле показались мне недоразумением, и я был уже полон мыслями о предстоящих встречах в столице с друзьями и ещё не знакомыми мне людьми. Стёпа, кажется, тоже забыл о вчерашнем неприятном путешествии на первый этаж и непарном носке на диване.

В общем, мы, как обычно, собрались, совершили марш до железнодорожной платформы, благополучно втиснулись в электричку. Ну а дальше - Киевский вокзал, метро, встреча с друзьями. День снова пролетел как сон. В компании двух поэтесс - Инессы и Велесы - мы съели по два чебурека у станции метро «Баррикадная», под знаменитой московской сталинской высоткой. Поэтессы читали нам свои стихи: Инесса - на манер Поля Верлена в переводе Бориса Пастернака, а Велеса - в стиле русских былин. Я хвалил их и хлопал в ладоши, оценивая стихотворок не за их вирши, а за женственность и привлекательность, и когда Славер, не терпящий фальши в поэзии, пытался их критиковать, я, как бы случайно, опрокидывал его стаканчик с чаем. Дважды чай выливался на асфальт, один раз на куртку лауреата. После каждого чаепролития я доставал из кармана мелочь и отправлял Степана за новым стаканчиком с горячим чаем и, как полагал, тем самым гасил возможные недоразумения на самой их начальной стадии. Поэтессы мне понравились ещё и потому, что были похожи на девчонок из моего сна. Я даже подумал пригласить их к нам в переделкинский Дом творчества, но они, называя нас ласково Сереньким и Стёпочкой, наперебой говорили, что они наши литературные сёстры. Получалось, что мы были им почти родные братья. Мы со Степаном хоть и были поэтами, но выводы сделали: с собой их так и не позвали.

А московская осень дарила нам ещё один хрустальный денёк. Солнце пригревало по-летнему и ласкало и нежило нас. Хотелось любви и восторга, хотелось общения с прекрасными поэтессами, долгого и даже нескончаемого разговора с женщинами, ранее не виданными нами, хотелось бродить по московским улицам и скверам бесконечно и говорить, и слушать, и снова говорить…

Хотелось…

Наверное, всё же хотелось больше мне. Хотя и Степану, видимо, тоже. Правда, ему ещё всё-таки хотелось провести разбор творчества поэтесс и вынести свой вердикт. Я мешал ему как мог. Даже рассказывал анекдоты.

Девчонки расцеловали нас по-родственному уже в глубоком подземелье, где мы разъехались в разные стороны, договорившись встретиться завтра у памятника Первому Поэту Всея Руси. Стёпа на прощание всё же хотел что-то сказать поэтессам про их стихи, но, поцелованный сразу с двух сторон, закрыл рот, едва разинув.

По пути в Переделкино, в электричке, Степан поведал мне свою тайну, сообщив, что деньги на мелкие расходы у него кончились и ему придётся вскрыть заначку, зашитую супругой в нижнем белье. Стёпа не уточнил - где именно, а я не спросил. Там же, в электричке, вспомнив вдруг вчерашнее приключение, я сочинил несколько вариантов четверостиший, остановившись на вот таком, более приличном, чем остальные:

Чтоб мужской торчал прибор,

Вёл желудок разговор,

Чтоб в стихах ты был мастак -

Ешь почаще «Доширак»!

Сочинил, наверное, ещё и потому, что понял, что на ужин мы опять опоздали и нам придётся снова, проходя мимо павильона, купить колбасы, хлеба, апельсинового сока и лапшу «Доширак».

Стёпе Славеру такое зачитать я не рискнул, но когда мы пришли в свой номер, загрузив в павильоне пакеты традиционным набором продуктов (водку в этот раз не брали), я размашисто записал эти четыре строчки на листочке своего блокнота, оторвал и прикрепил на скотч в санузле, рядом с зеркалом.

Сделал это после того, как мы съели купленную лапшу и я пошёл принимать душ, а Степан, как всегда, взялся за блокнот и авторучку, устроившись на диване.

Прикрепив листочек со стихами, я отрегулировал потоки воды и встал под душ, на этот раз напевая:

Москва златоглавая,

звон колоколов,

Царь-пушка державная,

аромат пирогов.

Я пел и вспоминал горячие чебуреки на «Баррикадной», симпатичных поэтесс - неестественно белокурую Инессу и естественно-живую Велесу, отдавая предпочтение Велесе за искренность в глазах и толстую русую косу до пояса. С перекинутой через плечо косой, в лёгкой сиреневой косыночке, Велеса была божественна, как сама Лада.

С чувством лёгкой влюблённости, уже выходя из санузла, я подумал, что «Доширак» всё же не так виноват в наших со Стёпой вчерашних желудочных проблемах. Вчера нас выжал фестиваль, и мы расслабились, а сегодня нас вдохновили Инесса с Велесой, и мы прекрасно себя чувствуем, даже поев лапши.

Мысли мои в этом направлении укрепились ещё прочнее, когда я глянул на Стёпу, увлечённо записывающего вирши в свой разбухший от стихов блокнот и не обращающего на меня внимания. Поняв, что мне снова убирать со стола, не мешая приятелю, я упаковал в контейнеры из-под лапши, всё, что нам уже было не нужно, и понёс к мусорному ведру в санузел. Листочек рядом с зеркалом сразу бросился в глаза. Я подумал, что теперь строки, записанные мною, не так актуальны, но снимать листочек не стал: пусть останется для истории.

Я бросил мусор в ведро и замер на минуту. Желудок молчал. Концерт не начинался. Оркестранты и солист сегодня отдыхали.

- Серый, я тут Инессе посвящение написал,- сказал мне Стёпа, едва я снова появился перед его очами.- Она хоть и прозападные стихи пишет, но красивая. Сочинил ей пожелание: от корней не отрываться. В душ схожу - Велесе напишу. Тоже красивая… Завтра им прямо под памятником Первому Поэту России и прочту.

/Лелеющие унитаз

Стёпа разделся до трусов, сунул ноги в тапочки-сланцы и довольно-сияющим пошлёпал в совмещённый санузел.

Я же сел в кресло и включил телевизор. Искоса глядя на экран, ожидая новостей спорта, раскрыл сумку, достал несколько подаренных мне сегодня книжек. Среди них были небольшие сборники стихов Инессы и Велесы.

Брат сибирский дорогой!

Не забудь сестру свою, девицу,

И октябрьские звёзды над Москвой,

И счастливые сияющие лица!

Нашей встречей буду я гордиться! -

было начертано Велесой на сборнике, подаренном мне.

Инесса написала на своей книжке следующее:

Серому от Белой,

Сибиряку от москвички,

Поэту от поэтессы.

Мои стихи - Вам…

Интересно, что они там Славеру написали?

Читать стихи из сборников я не стал, а, полюбовавшись фотографиями столичных див на обороте обложек, вложил в сборнички по кленовому листочку вместо закладок.

Уложив эти и другие книжки в большую сумку, где уже лежал с десяток подаренных мне и упакованных для путешествия в Сибирь сборников, я решил попить чаю.

После ужина на столе оставались два кружочка колбасы и кусочек хлеба. Я хотел было отрезать ещё колбасы, но, не найдя на столе ножа, решил обойтись тем, что было.

Дождавшись спортивных новостей и узнав, кто и как с кем сыграл в набирающем ход чемпионате страны по футболу, я переключился на передачу о культуре и литературе.

Прошло примерно полчаса, прежде чем я вспомнил о Степане. Сбавив громкость телевизора, прислушался. В санузле было тихо: ни шума воды, ни шуршания, ни кряхтения.

- Стёпа, ты живой? - спросил я, подойдя к двери туа­лета.

Степан не ответил.

- Стёпа! - громче позвал я друга. - Степан! Ау!

- Щас, Серый, щас…- услышал я наконец неуверенный голос первого сибирского поэта.

- Всё в порядке?

- Да, всё,- сказал Степан и открыл дверь.

Он стоял в трусах и сланцах, без полотенца на шее, совершенно сухой.

Сделав шаг вперёд, я обомлел: пять пятитысячных бумажек в ряд краснели, разложенные по краю ванны. Будто только произведённые на свет, ещё сырые красные бумажки доходили здесь до кондиции. В умывальнике, что под зеркалом, между ванной и унитазом, лежал потерянный со стола нож. Чуть выше и левее белел прикреплённый скотчем листок с моим четверостишием. Сам Стёпа стоял, чуть пригнувшись, словно готовясь к рывку, и растерянно глядел на меня.

- Ты чё, тут бабло печатаешь?.. - сам не ожидая от себя, шёпотом спросил я приятеля-пиита.

- Серый…- так же тихо сказал мне друг-сибиряк и кивнул на унитаз.- Я их оттуда выловил…

Я осторожно подошёл к универсальному тазу и осторожно заглянул.

В прозрачной воде ни денег, ни чего другого не было видно.

- Больше не видно, - продолжал тихо говорить Славер. - Но должно, наверное, быть ещё… Одна или две купюры…

- Откуда они там?

- Не знаю… Выплыли…

- Сами?

Степан пожал плечами.

- Сами выплыли? - повторил я вопрос.

- Ну да…- замялся Степан. - Я хотел сначала присесть, но глянул туда, а там - плавают…

- Может, они из бачка смывного туда попали? - предположил я. - Что-то мало верится, чтобы снизу выплыли…

Я снова заглянул в слегка шипящий унитаз: деньги не выплыли.

- Интересный случай…

Я был в недоумении, скажу больше - в растерянности. Мне не один раз в жизни приходилось находить деньги: и мелкие монеты, и крупные купюры. Они чаще попадались на улицах, на рынках, на вокзалах и в магазинах, лежащими на земле, на асфальте, на полу… Но чтобы купюры выплывали из унитаза!..

- Ну, раз ты утверждаешь, что деньги выплыли снизу, то они и вправду могут выплыть ещё… - сказал я, подумав. - Нам пока бросать в унитаз ничего не надо и слив делать не надо… Будем ходить в туалет на первый этаж...

- Ладно, - кивнул Степан. - А помыться можно? Это не повлияет на состояние унитаза?

- Да мойся, конечно, - разрешил я. - На унитазе это не отразится. Ты только деньги убери с ванны, разложи лучше возле батареи и мойся.

Степан снова кивнул, и я, оставив его, пошёл на первый этаж. В разведку.

- У вас там что-то случилось? - спросила меня встревоженно белокурая дежурная - дочь сибирячки, выдававшая нам ключи в день заселения.

- Да нет, всё нормально, - успокоил я её.- Просто приятель там, в ванной, моется, а мне в туалет нужно…

- А я уж подумала, что у вас там что-то сломалось. Вчера друг ваш санузел искал, теперь вы… - сказала она уже спокойнее.- Дверь налево от лестницы.

- Спасибо.

Я задержался в туалетной комнате подольше, с намерением до утра больше не ходить. Но всё же под утро не выдержал, а после завтрака завернул налево от лестницы ещё раз.

Степан за ночь бегал дважды. И я, и он, уходя на первый этаж, проделывали маршрут через наш санузел и заглядывали в унитаз. Вода в нём оставалась прозрачной. Ни пятитысячные, ни тысячные, ни другого достоинства купюры всплывать больше не хотели.

Той ночью я просыпался ещё раз от негромкого стука и шороха. Степан, кряхтя, отодвигал кресло в комнате и заглядывал под диван, высвечивая там маленьким фонариком, который всегда возил с собой.

Утром он мне объяснил, что искал потерянный носок.

- Зато нашёл вот… твою пуговицу.

Степан протянул мне на ладони пуговицу из разряда таких же, что были на моей рубашке.

- Да я же вчера нашёл… - растерялся я, принимая пуговицу и проверив карман рубашки, куда положил вчера найденную на кресле.

Вчерашняя пуговица была там. А откуда взялась эта?

- Ладно, будет запасной… - улыбнулся я другу, укладывая его находку в тот же нагрудный карман рубашки.

Уходя на завтрак, мы вместе зашли в санузел и поочерёдно заглянули в унитаз. Чистота и прозрачность поражали. В кафе, до завтрака и сразу после него (на всякий случай, для профилактики, как сказал Степан), мы поочерёдно посетили тамошний туалет.

Не выплыли купюры и перед нашим уходом на электричку.

На этот раз нам повезло: в вагоне электропоезда народу было немного, и нам даже удалось найти свободные места. Не мешая думать лучшему пииту Сибири, я записал в свой блокнот такие строки:

А чудеса случаются:

Есть чудо-унитаз -

Купюры там купаются.

Степан поймал пять раз.

Мы возле унитаза

Дежурим по утрам,

Но пока ни разу

Поймать не смог я сам -

Ни тыщи, ни полтыщи,

Ни сотни, ни полста.

Об этом только мысли,

Об этом лишь мечта.

Мы таз универсальный

Лелеем, бережём.

В него мы натуральное

Не льём и не кладём.

Забыв предназначение,

Потребности забыв,

Мы ловим вдохновение,

Не дёргая за слив.

Конечно же, я не рискнул такими виршами потревожить думы лидера сибирских поэтов. Как только показалась платформа Киевского вокзала, я спрятал свой блокнот поглубже в сумку и тронул за плечо задумавшегося Славера:

- Нам сходить…

/Пленённые Концентратом

У памятника Главному Поэту Отчизны мы встречались не только с Инессой и Велесой. Там нас ждал ещё и мой друг по Литературному институту Ярослав Армавиров, приехавший в столицу на фестиваль поэзии из Ставрополья. Все вместе мы собирались в Центральный Дом всех литераторов всей страны, где в легендарном кафе-подвальчике в два часа пополудни назначил нам встречу инициатор патриотического фестиваля Сева Молотков. Мы действовали по его плану.

Когда мы со Степаном вышли из подземного перехода в районе станций метрополитена «Пушкинской», «Чеховской» и «Тверской», Ярослав уже фотографировал Инессу с Велесой на фоне памятника Величайшему Поэту. Я сразу же виновато начал извиняться за то, что мы приехали позже всех, приплетая в причины электричку и завтрак по расписанию.

- Не стоит извинений, - оборвала меня Велеса и, взяв под руку, добавила: - Все знают, что вы за городом живёте. Это нам здесь на метро почти ничего не стоит до центра добраться.

Инесса держала под руку Ярослава. Оставшийся без пары, стоявший между нами и напротив памятника Стёпа Славер не растерялся и начал громко читать стихи, посвящённые нашим поэтессам. Когда он закончил, Инесса и Велеса, не отрываясь от нас с Ярославом, уже держали стихотворца с двух сторон под руки. Вот такой плотной группой мы и сфотографировались вначале на фоне Тверского бульвара, а потом у памятника, попросив нажать на кнопку фотоаппарата прохожего молодца.

Потом мы прогулялись вниз по Тверской до Красной площади, по пути зашли в знаменитый книжный магазин, где Ярослав приобрёл большую книгу литературоведа Юрия Лотмана «Беседы о русской культуре». Запечатлевшись на фото возле Кремля и ГУМа, мы прошлись по Александровскому саду до Боровицких ворот, вышли на улицу Моховую, а потом на Большую Никитскую, долгое время носившую имя А. И. Герцена. Конечно же, наш неспешный путь лежал к Центральному Дому литераторов, к ЦДЛ, где, мы не сомневались, нас ждал в назначенное время неугомонный, вечно живой поэт Молотков.

Да, мы не торопились. Шли по улице, останавливались, фотографировались, читали стихи. Степан с Ярославом читку по очереди превратили в поэтическую дуэль. Особенно их шпаги обострились, когда мы подошли к фонтану-ротонде «Натали и Александр», установленному у Никитских ворот в честь двухсотлетия Великого Поэта. Сфотографировались в ротонде, а потом на фоне церкви «Большое Вознесение», где венчалась великая пара. Остановились у памятника писателю Алексею Толстому, там же решив, что необходимо заглянуть и к его однофамильцу-графу Льву Николаевичу.

Чтобы выйти на Поварскую и к дому Ростовых, мы прошли мимо Дома литераторов, полагая, что до встречи с Молотковым у нас есть ещё час времени.

До чего всем нам было тогда хорошо! Мы чувствовали себя счастливыми! Столица располагала к себе нас, сибиряков, и нашего друга из Ставрополья гостеприимством и погодой. Москва радовалась нам и нашим поэтессам-москвичкам, продолжая шуршать золотом клёнов, бросая нам под ноги резные листья. И мы восторгались непрерывно. Я - от встречи с поэтессами, особенно с Велесой, Ярослав - от счастья побывать на фестивале и встретиться с нами, Степан - от сочинённых здесь им стихов, Инесса и Велеса - от общения с литературными братьями, которых стало больше на одного благодаря Ярославу, и ожидания скорой встречи с ещё одним - Молотковым. И солнце, взобравшись в самый зенит столичного неба, жёлтым алмазом сияло для всех и показывало, что оно сейчас в хорошем расположении к Москве, москвичам и приезжим.

Сфотографировавшись возле Льва Николаевича и прославленного им на века дома дворян Ростовых, мы с Ярославом помахали на всякий случай в окно второго этажа, где находился офис нашего крёстного литературного отца по столице - Леонида Васильевича Критика-Байкальского, главного редактора «Поэтическо-прозаического Парнаса» и по совместительству президента Академии российской словесности. Помахали на всякий случай: вдруг он там, за шторкой, за своим рабочим столом? В план Молоткова, обрисованный нам на сегодня, наше посещение офиса редактора и президента не входило, поэтому мы заходить к крёстному папе не стали, а поспешили в ЦДЛ.

Центральный дом литераторов России и ближнего зарубежья всегда притягивал приезжающих в столицу писателей и поэтов. Попавшие на день-два, а то и на месяц в Москву литераторы, как правило, стараются выкроить время и заглянуть на какое-нибудь мероприятие в ЦДЛ, и большинство из них обязательно спускаются в знаменитый писательский подвальчик - выпить по сложившейся традиции сто (двести, триста, а то и более) граммов «Столичной» водки и закусить порцией (а то и двумя) почти что фирменной солянки. Ресторанчик этот описан в нескольких литературных произведениях известных всей стране писателей и даже незнакомым многим в России поэтом из Байкита по фамилии Неизвестных. Мы со Стёпой Славером видели этот подвал в фильме «Козлёнок в молоке», снятом бригадой из трёх режиссёров по роману популярного с молодых лет Юрия Полякова. Знаком подвальчик и сам Дом писателей и Ярославу-ставропольскому. В ЦДЛ мы ходили с Яриком каждую пятницу в бытность нашу учащимися Высших литературных курсов, пробираясь дворами из Литературного института на творческие встречи. Заглядывали и в подвальчик, выделяя из скромной стипендии гроши на чай и бутерброды. В большом зале мы встречали Юрия Бондарева и Мустая Карима, приветствовали девяностолетнего Сергея Владимировича Михалкова и всегда молодую Беллу Ахатовну Ахмадулину. В переполненном малом зале попали один раз на выступление Евгения Евтушенко, а в фойе, у книжной лавочки, бывало, сталкивались с Валентином Распутиным, Константином Ваншенкиным, Егором Исаевым и ещё многими, многими и многими...

А скольких знаменитых артистов театра и кино видели мы на сцене ЦДЛ! Георгий Жжёнов, Михаил Ножкин, Василий Лановой, Сергей Никоненко, Лидия Скобцева, Людмила Зайцева… Всех даже не перечтёшь!

Отсюда мы и провожали в последний путь ставшего при жизни классиком поэта Юрия Кузнецова.

Ярослав первым оказался возле стеклянной двери ЦДЛ и, открыв её, пропустил сначала Инессу с Велесой, а потом и нас со Степаном.

- Вы обедать, ребята? - спросил на входе улыбчивый охранник.

- Да, обедать,- ответил за всех Ярослав.

- Проходите, проходите! У нас вкусно готовят. Прямо, направо, вниз!

Охранник, не гася улыбки, сделал несколько дирижёрских движений, показывая, куда нам следовать, и мы, не вступая в разговоры, пошли по указанному им направ­лению.

Молоткова ещё не было. Пока раздевались, Ярослав переговорил с кассиршей и сообщил, что нам разрешили сдвинуть два столика у стенки в средней части зала.

Степан и девчонки сели за столик, а мы с Ярославом пододвинули впритык ещё один и, подставив два стула, устроились рядом. Впрочем, скорее, устроился я, а Ярослав, присев на полминуты, тут же поднялся и пошёл заказывать обед.

Нам принесли шесть порций солянки, шесть отбивных с гречкой, окроплённой подливом, графинчик с водкой.

- Я на Севку тоже заказал, - пояснил Ярослав, - должен уже быть… С утра звонил, предупреждал, чтобы я не опаздывал, а самого нет что-то… Давайте немного подождём. Минут пять…

Через пять минут Сева не появился, не пришёл и через десять. Солянка остывала, водка выдыхалась, и мы решили выпить по пятьдесят граммов, закусив горячим.

- Я рад, что мы вместе, - сказал короткий прозаический тост ставропольский поэт.

Мы кивнули и сдвинули рюмочки в центре стола. По негласному сигналу Ярослава выпили почти одновременно и взялись за ложки.

Божественная солянка заблаженствовала во рту, протекла, согревая, по трубочке горла и, достигнув желудка, ублажила пищевод. Я не стал выяснять состав блюда, не торопясь делал черпачок за черпачком, неспешно пережёвывал, глотал и наслаждался. Остальные ели азартно, не поднимая голов. Совершив с утра долгую прогулку по столице, мы нагуляли аппетит, и теперь он командовал нами.

Молотков появился неожиданно. Словно вырос за спиной Ярослава, сел на свободный стул.

- Не знаю, что и делать, - сказал он, не здороваясь и не снимая осенней куртки. - Тут ко мне Концентрат прицепился, а я не смог от него отвязаться.

- Какой Концентрат? - потребовал от него ненавязчивого объяснения Ярослав, доев первым свою солянку.

- Да Витамин… - попробовал пояснить Молотков.- Стихотворец один здешний… Не совсем нормальный… Встретил меня возле «Баррикадной» и не отстаёт. Я два круга дал тут, а он за мной ходит, спрашивает, почему я его на фестиваль не пригласил. Там его ещё не хватало!

- А где он? - спросил Ярослав, отодвинув пустую тарелку и потянувшись к другой - с отбивной и гречкой в подливе.

- Пришлось сюда с ним идти. А что ещё делать? - говорил Молотков, расстёгивая молнию куртки. - Он в туалет пока, а я к вам - предупредить. Может, оттуда выйдет, искать меня не станет?

Молотков посмотрел на всех с надеждой и наконец поздоровался: нам со Стёпой кивнул, а девчонкам устало улыбнулся.

- А что он нам сделает, если и найдёт? - поинтересовался Ярослав, пока мы заканчивали с солянкой.

- Да он вообще ничего не даст никому сделать. Даже слова сказать не даст! Его только и будем слушать.

Молотков поднялся, снял куртку, повесил её на спинку стула и снова сел.

- Ну и ладно… - сказал на это более инициативный Ярослав. - Посмотрим, когда придёт. А пока давайте ещё по пятьдесят граммов. У нас гречка остыла уже, а ты, Севка, солянкой закусывай.

Я, Стёпа и Велеса с Инессой снова подчинились команде ставропольского поэта. Рюмочки (на этот раз шесть) опять сдвинулись и повисли в центре стола.

- За встречу, друзья! Рад всех видеть! - сказал Молотков и выпил первым.

Московский поэт после «Столичной» набросился на цэдээловскую солянку, а мы уже орудовали ножами и вилками, разбирая на части отбивные и заедая гречкой с подливом.

Концентрат, названный Молотковым ещё и Витамином, как и многие московские пииты или давно окопавшиеся в столице стихотворцы, тоже имел способность появляться в нужных ему местах неожиданно-незамеченным. Сначала мы услышали полубас-полухрип, а потом уже увидели стоящего за спиной Севы седого длинноволосого небритого человека в выцветающем френче, когда-то имевшем чёрный цвет.

- Пока я в писательском сортире порядок навожу, поэт Молотков уже к столику пристроился и ровняет себе шею с ушами!

Человек засмеялся, разбрызгивая при этом слюну прямо над головой нашего друга, и мы догадались: что это и есть Концентрат-Витамин.

Сева опустил ложку в тарелку и замер. Но не остановился Ярослав: он решил взять сегодня на себя бремя нашего лидера.

- Вам кого, товарищ? - спросил он возникшего из ниоткуда человека, держа в одной руке ножик, а в другой вилку. - Мы все вот здесь - друзья. Съехались из разных городов страны в столицу нашей Родины - город-герой Москву, встретились и решили отметить нашу встречу. Вас мы не знаем и к себе за стол не пригласим. Не надейтесь и идите своей дорогой.

Но Витамин ни грамма не смутился.

- Ты-то вот, землячок, допускаю, обо мне, может, и понятия до сегодняшнего дня не имел, как и вот эти два залетевших на московский листопад красавца, - сказал он, кивнув на нас со Стёпой. - А вот Молотков Всеволод Иванович, поэт и организатор фестивалей, знает меня уже лет двадцать. И этим девицам я тоже знаком, хотя представлен им пока не был. Так что пятьдесят процентов вашей компании обо мне знают, а потому я беру на себя смелость и право присоединиться.

Витамин за годы жизни в столице, видимо, приобрёл сноровку не только появляться неожиданно там, где ему надо, но и способность вживляться в разные компании с ходу, с напору и с натиску.

Концентрат взял стул от соседнего стола и бесцеремонно втиснул его между Молотковым и Славером.

- Всё же позвольте представиться, - с поклоном, приседая и раздвигая Севу со Стёпой, произнёс он басовато-хриповато, - Витамин Концентратов - поэт московских тусовок и подмосковных вечеров. В имени прошу делать ударение на последний слог.

Все, включая Молоткова, молча смотрели на нахально внедряющего в нашу компанию человека.

А поэт тусовок и вечеров, видя нашу растерянность, плеснул из графинчика в опустевшую Севкину рюмку «Столичной», быстро выпил и, не дав никому опомниться, вцепился вилкой Молоткова в его же отбивную.

- Концентратов - это псевдоним? - спросил пришедший в себя первым наш лидер - поэт из Ставрополья.

- Да, конечно же! - воскликнул Молотков, понявший, что его не только объедают, но ещё и обпивают. - На самом деле это - пытающийся выдать себя за известного поэта некто Виталий Синепопов.

- Я член Союза! - прохрипел Концентратов-Синепопов.- И Синепоповым я никогда не был! Это враньё! Наглая выдумка завистников.

- Только мне не говори! - пошёл в атаку Молотков. - Я твои документы видел в приёмной комиссии в Союз и знаю, как ты туда вступил!

- Вступил, как все нормальные настоящие поэты, - не смущаясь и прожёвывая отбивную, сказал Концентратов.- Не вступил даже, а впорхнул, влетел на Пегасе на второй этаж особняка на Комсомольском проспекте. А потом… - Виталин, названный Севой Виталием, перестав жевать, поднял над головой вилку. - А потом покорённая моими стихами и облитая слезами комиссия долго аплодировала мне стоя… И я ушёл оттуда с членским билетом в кармане и долго-долго летал над столицей.

Витамин Концентратов, по другим данным - Виталий Синепопов, бросил вилку на стол и посмотрел на нас. На всех по очереди.

- У меня, как у настоящего поэта, много завистников и недоброжелателей, - сказал он, остановив взгляд на Молоткове. - Я не отношу тебя, Сева, к таковым, но с фестивалем в этот год ты меня прокатил. Ну и ладно, прощаю. Зато меня в Мытищи, в Люберцы, в Королёв постоянно выступать приглашают. Любят меня там и пожилые, и молодые. Особенно поэтессы начинающие.

Витамин снова рассмеялся и снова обрызгал слюной Молоткова.

- Ну ладно, ладно… - укрывая лицо рукой, чуть отодвинулся Сева. - Ты только, Виталий, стихов нам не читай. Мы уже заканчиваем тут и расходимся по своим делам.

- Да не буду я, не буду, не беспокойся, - закивал Концентрат, выливая из графина остатки водки в рюмочку Молоткова. - Хотя, может, и надо было… Я сейчас в туалет здешний зашёл, а там все четыре кабинки заняты, и очередь человек из десяти стоит. Думаю, дай посмотрю, чем тут так кормят, что народ косяками в сортир валит. Гляжу - и вправду вкусно готовить научились. Отбив­ная - шик!

Концентратов-Синепопов выпил водку и стал доедать молотковскую отбивную.

Мы переглядывались и молчали, пока он ел. Сидели как угодившие под гипнозом в концентратовский плен. Мне показалось, что попроси Витамин у нас ещё водки и закуски - мы бы ему уступили.

- Красивые девчонки, - доев отбивную и доскребая гречку, проговорил Концентрат, довольно и с аппетитом поглядывая на Велесу с Инессой. - Меня на той неделе вот такая же вот пригласила к себе после творческой встречи. Поехали к ней в Строгино. Прошли тихонько, чтобы соседи внимания не обратили. Ну, она там столик организовала: коньячок хороший, лимончики-мандаринчики, сервелат, икорка… Пока поэтессочка ванную принимала, я не удержался - раза три к рюмочке приложился, шоколадом закусил… И, видать, от коньяка-то (я обычно лучше водочку, но в гостях же не будешь командовать: что дают, то и пьёшь) у меня давление поднялось. Носом кровь пошла… Эта Наташа из ванной выскочила, не знает, что делать. А я уже брюки себе кровью закапал, и скатерть, и палас подкрасил… Она вату бросилась искать, не нашла, дала мне бинт. Я в норку себе с полметра затолкал, брюки снял, на диван лёг вверх лицом, а кровь через рот пошла. На подушку, на диван полилось… Она мне какое-то покрывало принесла, я и его тоже уделал… Не знали, как остановить. Я ещё две рюмки коньяку выпил, но не помогло. Пришлось скорую вызывать. Зря от соседей таились, полдома видели, как меня на скорой увозили. Да и увезли ещё в одних трусах… И брюки, и рубашка, и сумка с телефоном и деньгами - всё у неё осталось. Представляешь? - обратился почему-то к Славеру захмелевший уже Виталин-Витамин. - Я в одних трусах в больнице скорой помощи. Они мне там что-то в нос впрыснули, укол поставили, кровь бежать перестала. И всё: гуляй, Виталя! Иди, мол, домой, поэт Концентратов. Позвонить разрешили, правда. А я поэтессы этой, Наташки, фамилию даже не знаю, не то чтобы номер телефона… Дозвонился до одной бывшей, привезла она мне брюки какие-то - джинсы с дырками - и рубашку такую же. Дала сто рублей на ав­тобус…

- Ну а потом? Вещи свои вернули? - спросил с участием Славер.

Остальные молча смотрели на говорившего: Инесса с Велесой - чуть смущённо, я, Ярослав и Сева - с видимым желанием услышать конец рассказываемой истории.

- Да, конечно, вернул…- взмахнул рукой и ударил по столу Витамин. - Чтобы Концентратов да не вернул! Она сама меня нашла и привезла всё…

Не знаю, как бы мы освободились от надоевшего нам поэта Виталина Концентратова. Скорее всего, Ярослав бы снова взял инициативу на себя и дал команду заканчивать трапезу. Сам Концентрат расставаться с нами не спешил. Но тут нам был послан свыше зашедший вдруг в кафе-подвальчик наш любимый наставник Критик-Байкальский.

Он искренне обрадовался нам с Ярославом. Мы не виделись лет пять, и Леонид Васильевич, крепко пожав нам руки, стал приглашать в свой офис.

Мы сразу же дружно поднялись и облегчённо почувствовали, что освободились от концентратовского гипноза. Виталин же не хотел нас отпускать от себя и засобирался было с нами.

Заметив это, редактор «Поэтическо-прозаического Парнаса» и президент Академии словесности порыв поэта подмосковных вечеров остудил, задав ему простой вопрос:

- Ты когда мне, Виталя, двести рублей занесёшь?

Виталин-Виталий тут же замер.

- Третий год уже пошёл, как ты на два дня у меня занял. Учти, инфляция уже в пять раз их подняла за это время. Так что сам считай, сколько это теперь будет по нынешнему курсу…

- Леонид Васильевич, я отдам, я… - замялся поэт тусовок и вечеров.

Блеск в его глазах мгновенно угас, улыбка растаяла, и он как-то сразу стих, сник, стушевался. Будто спрятался в свой выцветший, когда-то бывший чёрным френч.

/Улетающие из сказки

Вечером, перед самым нашим отъездом в аэропорт, небо вдруг нахмурилось. Столица то ли сердилась на нас, то ли не хотела отпускать, пугая нелётной погодой. Москва подарила нам семидневную золотую сказку, и теперь сказка заканчивалась. Сказка с добрыми и не очень персонажами, с героями, прилетевшими из-за тридевяти земель, показавшими свою удаль и улетающими теперь из царства золотой осени в своё - суровое, каменное, хмурое. Герои встретились в доброй сказке со старыми верными друзьями, обрели новых и возвращались теперь домой с победой и надеждой на новые встречи.

Ещё вчера улыбалось нам солнышко, мы бегали за чебуреками к станции метро «Баррикадная», пили чай на Поварской у Леонида Критика-Байкальского и строили планы творческие и жизненные, смотрели в окно на великого и каменного Льва Николаевича Толстого.

Ещё вчера мы шли, счастливые, компанией из шести человек пешком от Поварской до Киевского вокзала.

Ещё вчера мы с Велесой жали друг другу руки и расставались со страстным поцелуем и лёгкими слезами.

Ещё вчера Славер с Ярославом обменивались поэтическими сборниками, подписывая книжки один оригинальнее другого.

Ещё вчера жал нам руки сияющий Молотков, взяв с нас обязательство участвовать в фестивале на будущий год.

Ещё вчера мы со Стёпой в последний раз зашли поздним вечером в знакомый павильон и, уже не из-за того, что были голодны, а скорее по сложившейся традиции, взяли две пластиковых упаковки «Доширака» со вкусом говядины и, придя в номер, залив кипятком, съели лапшу, даже без колбасы и хлеба…

Ещё вчера у нас впереди был целый переделкинско-московский день…

А вот сегодня всё заканчивалось…

Прибитые дождём кленовые ковры в двадцатый день десятого месяца уже были не так ярки, дубы и ясени шумели над головами и охапками бросали в нас листву.

Экспресс от Киевского вокзала промчался мимо Переделкино во Внуково, и как мы ни старались, выглядывая в окно вагона, - так и не увидели нового корпуса Дома творчества, где провели семь вечеров и ночей и где остался пустым без нас номер на четвёртом этаже писательской гостиницы. Где остались диван и кресло, с которыми связаны потери наших носков и пуговиц. Где остался не разгаданный нами чудо-унитаз, выбрасывающий пятитысячные купюры. Где жило своей жизнью, принимая новых посетителей, кафе, так и не покормившее нас обедами.

Шумный электропоезд, суетливый терминал аэропорта, неторопливая посадка, волнение перед взлётом - и вот мы уже летим над огнями столицы. Поднимаемся всё выше в тёмное небо. Повыше и подальше от Москвы, от Переделкино, от Молоткова и Ярослава, от Инессы и Велесы, от фестиваля патриотической поэзии, от встреч с друзьями и чебуреков на «Баррикадной», от переделкинского павильона, где продаётся лапша «Доширак»…

Улетаем, забрав не только подаренные нам книги, собранные и набитые в сумки кленовые листья. Улетаем, унося с собой воспоминания - тёплые, грустные, щемящие в груди. Улетаем, ещё веря, но уже сомневаясь: а было ли на самом деле всё это?

Улетаем в суровую Сибирь, к угрюмому осеннему Енисею, в реальную творческую жизнь.

«Боинг-737» поднимается за освещённые луной облака, и мелкий моросящий дождик кончается.

А с ним кончается сказка…

Перепечатка материалов размещенных на Southstar.Ru запрещена.