Южная звезда
Загружено: Пятница 22 Март 2019 - 20:33:41
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ № 4(65)
Владимир Петров
 Наследство

Карагодин, сорокатрёхлетний огранщик камней завода «Точприбор», любовно оглядев, отложил работу - камею на заказ, поднялся, распрямив жилистое тело, размял руки, потёр друг о друга чувствительные, как у даровитого хирурга, пальцы и сел обратно. Отпуск был взят, билет на поезд в южный городок, где ждала оставшаяся от дальней родственницы бабы Нюры однокомнатная квартира, лежал в кармане. Там же - письмо внука усопшей, Виталия, с требованием отказаться от наследства: мол, он, чужак, седьмая вода на киселе, не заботился о старушке, не жил рядом, да и не видел её никогда. Мысли бурным током побежали, свалившееся наследство резко вторглось в жизнь, как будто шёл-шёл по длинной странной дороге, но вдруг споткнулся, упал. И понял: что-то не так, ибо родной городок, улицы хорошеют, меняются, бегают трамвайчики и авто, строятся дома, растут магазинчики и кафешки, живут и работают, влюбляются и ссорятся знакомые и незнакомые женщины и мужчины, он же, точно слепоглухонемой, не видит, не слышит и не чувствует этого. А чтобы понять, отчего так, задуматься и разобраться, нужна встряска, толчок, выворот мозгов, как говорил начальник его цеха мудрый Виктор Абрамович, если случался затор, и дело стопорилось.

Казалось, судьба нарочно сделала крутой изгиб в пору, когда семью накрыла беда: он и жена перестали друг друга понимать, будто кто-то насильно вырвал их - чужих и разных - из прежней дивной жизни и наперекор желаниям соединил. Карагодин погладил пальцами тисочки, надфилёчки, пинцетики, щипчики, ножички, словно благодарил за труд. Затем обернул зелёной бархоткой камею, убрал в шкатулку, как всегда по окончании, опустил ладонями вниз руки на стол, приятно ощутив его прохладу. Он не забыл работу, помнил каждый штришок, вроде как доводил ещё линию шеи, правил носик, наслаждаясь. И в этой тихой паузе было то прекрасное и значимое, что он любил, - одиночество и счастье. В эту минуту тихо вошла жена, легонько коснулась плеча. Он нахмурился, сцепил руки.

- Будем молчать? - спросила Галя. Она всегда выражалась подобным образом, когда между ними вставало напряжение, как будто обращалась и к себе тоже: будем думать, а не будешь думать, будем делать, а не будешь делать, будем выяснять, а не будешь выяснять…

- Хочешь вконец рассориться? - вымолвил Карагодин, не оборачиваясь. - Изволь.

- Контрольную проверяю, четыре класса. Устала жуть как… - неуверенно произнесла она.

Он молчал.

Галя наклонилась к нему, почти касаясь горячей щекой, выдохнула:

- Весна… Двинем к нашему месту в выходные?

Знакомый и родной запах волос, тела жены вызвал лёгкую дрожь, как в минуты близости.

- Посмотрим, - выдавил из себя Карагодин и медленно обернулся, глядя пристально.

Ушки Гали зарделись, родимое пятнышко на шее побурело, а в глазах вспыхнул тёплый огонёк. Он не ответил поцелуем. Жена отшатнулась, вздёрнув подбородок, тронула двумя пальчиками ресницы, точно смахнула слезу, ушла.

Карагодин лёг на диван. Подёргивало, как всегда после длительной работы, пальцы, хотелось не думать ни о чём, но настырные думы полнили голову. Свалившееся наследство было и кстати и некстати, и что впереди, что назначено где-то там, на небесах, какие повороты, петли, клубки, провалы и взлёты судьбы поджидают их, - не угадать.

Он прошёл на кухню, открыл кран с холодной водой и, подождав, пока сойдёт первая, комнатная, набрал воды, не отрываясь, крупными глотками, как любил, выпил...

Воскресный день выдался ясный и тёплый. Небо было бледно-синим, с лёгким на западе облачком. Казалось, воздух дрожит, будто в предощущении обновления и, едва сдерживая жар, боится разверзнуться и излить его на землю раньше положенного. В автобусе Галя отвернулась к окну, молчала. И он не заговаривал, на выходе помог сойти. Жена едва слышно поблагодарила, рука её была горячей, взгляд тревожным. Такой взгляд был и тогда, когда пришло известие о наследстве; она лишь сухо молвила: «Что ж, решай» и ушла. Чувствовалось, что сказанное не про письмо вовсе, не про наследство, а про них самих: жить им вместе или нет…

Хрупкое, словно на аптекарских весах, равновесие, соединявшее ещё невидимыми нитями, могло нарушиться в любой миг. Следовало объявить об отъезде, а язык противился, хотелось лишь, чтобы замедлилось время, чтобы светило прилипло где-нибудь на западе надолго, чтобы от свежего ветерка в голове родился лёгкий шум, как от вина, и чтобы любимая рука была в его руке. Холодок обнял сердце, он сощурил глаза, сомкнул губы. «Будь что будет», - подумалось с раздражением.

Они неспешно двинулись к пляжу.

Весна билась наружу, как ребёнок в чреве матери, предъявляя себя то в набухших почках, то в весёлом окрасе неба, то в игривом ветерке, то в добром шуме воды.

Природа будто бы лила на землю невесомую чудную музыку.

- Не холодно? - спросил он и сделал движение рукой, словно намеревался обнять.

Галя мотнула головой, не задержалась ни на секунду.

Он заговорил про небо, реку, воздух, но сам не слышал себя, да и Галя, кажется, тоже не слышала. И смолк. Наследство, поезд, билет куда-то отошли, а выплыла дума, что они с женой отдаляются друг от друга. Он силился определить, когда это началось: год, три, пять лет назад или раньше. Но события: женитьба, рождение дочери, окончание учёбы, смерть родителей, работа ни о чём не говорили, ибо были заданными вехами их существования, какие изменить не в силах, а семейные заботы, размолвки, болезни, неприятности уходили, не оставляя следа. Не помнил, когда в первый раз легли спать врозь: он молча отправился в отцовский кабинет заниматься камеями, она - в спальню, готовиться к урокам…

У речки присели на топляк. Раньше брали с собой вино, бутерброды, в беседке справа, где и было их место, пили терпкий напиток из пластиковых стаканчиков, болтали, смеялись, охватывая глазами реку, за ней лес. Теперь милое сооруженьице со столиком внутри пустело, а они, будто каждый сам по себе, будто два случайных человека, хмуро молчали. Наконец Карагодин приобнял Галю, вдохнул её запах, чмокнул в тёплый висок. Жена чуть отстранилась, подняла воротник плаща, будто сразу облеклась в непроницаемый панцирь, медленно встала и пошла прочь, глядя под ноги, загребая обувью песок. Мнилось: вот-вот обернётся и скажет что-то важное, но уста её не разомкнулись, а от фигуры, как от реки, тянуло холодом.

Пляж с выгоревшими грибками, кабинками, забытыми кем-то складным стульчиком, детским ведёрком, формочками для песка в виде животных, был безлюден и сер. Пахло глубокой осенью, деревья стояли понурыми, словно озадаченные какой-то тяжкой думой. Речка смотрелась мрачной, как будто горевала. Меж веток и кустов шныряли, чирикали, играли в догонялки, ссорились, точь-в-точь как детвора, воробьи, словно подтверждая, что всё им нипочём, что нет уже ни холода, ни мороза, что приход тепла необратим. Карагодин догнал жену, нащупал в кармане билет, понял, что говорить о нём ни к месту.

Повернули обратно. Галя спросила, также глядя в землю, знает ли, почему рамы окон крест-накрест? И, не дожидаясь ответа, продолжила: мол, когда ещё не изобрели стёкла, христиане выставляли кресты на окна, чтобы путники-единоверцы шли на свет именно к ним и могли найти приют безбоязненно.

- Интересно, если нам сейчас запроситься к кому-нибудь, приветят? - спросил Карагодин.

Жена промолчала.

Во дворе первого дома - русского пятистенка - стояла в потёртой телогрейке старушка. Дворняга, подбежав к забору, вздёрнула было морду, чтобы подать голос, но что-то ее остановило, псина виновато оглянулась на хозяйку и завиляла хвостом. А женщина по-доброму улыбнулась, вытерла концом платочка глаза, махнула им рукой, точно благословила, мол, идите себе с Богом. И скрылась в низенькой пристройке, такой же старой, как сама.

- Знаешь, что говорили её глаза? - спросила тихо Галя. Карагодин пожал плечами. - Любить - значит жалеть. - И взяла его под руку.

...Дома Карагодин вернулся к камее. Надел нарукавники, жилетку, которая, как талисман, уверился, приносила удачу, и погрузился в работу.

Когда закончил, из нижнего ящика стола достал родительский альбом, нашёл старое на плотном картоне фото, где с белыми бантами совсем молоденькими девчушками были сняты двоюродные сёстры - бабушка Шура, папина мама, и баба Нюра. Очень похожи были у них глаза, рты, носики, лишь овал лица разнился, у бабы Шуры - мягкий, а у бабы Нюры - более твёрдый, скуластый.

Карагодин полистал альбом дальше. Карточек отца было мало. На одной, коллективной, с надписью «Ударная бригада инженеров и техников ЗСМ,1970 г.», отец стоял сбоку, во втором ряду, носатый, худой, угрюмый, вроде как насильно приставленный. На другой - обняв за плечи маму, в саду, под расцветающей яблоней, в майке, с острыми плечами, выпирающими ключицами - едва улыбался. Карагодин помнил, как нежны были родители, как заботились друг о друге, волновались, переживали, как терпеливо сносили боли, не докучая близким. И ушли почти в одно время тихо…

Образ отца то наплывал, то уходил. Тихий, безобидный, сутулый, в сильных очках, словно вечно чего-то или кого-то боящийся, опасающийся причинить другим неудобства, осудить кого-либо, не требовавший чинов, наград, званий, льгот, проведший тридцать лет в КБ заводика сельхозмашин за кульманом, вычерчивая, говорили, одни и те же детали, он никогда не рассказывал ни о родителях, ни о детстве. Выйдя на пенсию, по большей части сидел у окна, поместив лысую голову с густыми седыми бровями и выдающейся нижней губой на два кулака, а вечерами, в одно и то же время, точно заступал на смену, поднимался на чердак к любимому телескопу. Вспомнил, как мама рассказывала почему-то шёпотом, что дедушку по папиной линии, известного военспеца, расстреляли в тридцать седьмом, а бабушку с ребёнком отправили в лагерь, где она и умерла. Умер бы и папа, но спасла какая-то жалостливая надзирательница: устроила в хороший детдом…

Карагодин положил альбом, вышел на улицу, закурил.

«Почему отец не рассказывал о своём детстве, о бабушке и дедушке? - думал он, ругая себя, что не настоял прежде, не интересовался историей семьи. - Чего-то боялся или слишком тяжёлые воспоминания?»

Он присел на лавку.

В комнате жены горел свет.

По улице бродил лёгкий ветерок, мир засыпал, таяли звуки, точно кто-то невидимый глушил их.