Южная звезда
Загружено:
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ № 1(74)
Александр Герасимов
 Мой Китай

/«В Китае люди много»

Как-то сидели за столом вчетвером: я и трое китайцев.

- Друзья! - говорю. - Знаете, что в мире каждый четвёртый - китаец? - оглядел присутствовавших. - Сегодня китаец - я!

Шутка понравилась. Закивали головами: «В Китае люди много!»

По мнению некоторых моих соотечественников, китайцы теснятся на небольшой территории и рвутся заселять наш Дальний Восток и Сибирь. На самом деле площадь Китая лишь немногим уступает Европе: от Португалии до Урала. Да, население почти в два раза больше европейского, но и незаселённых тундры и приполярных островов там нет. Жители северных провинций мечтали бы перебраться в южные, в субтропики, а не в морозную Россию. На красочных иллюстрациях ада в буддистских храмах самое страшное истязание для грешников - лютый холод, - у бедолаг сосульки с носов свисают.

Как везде в мире, территории у них заселены неравномерно. Правительство вкладывает миллиарды юаней в развитие северных провинций, соседствующих с нами. Но даже жители российского Дальнего Востока порой заявляют, что китайские приграничные города развиваются за счёт «ограбления» России. От металлолома и леса-кругляка, что мы сами азартно вывозим за Амур? Наивные заблуждения. Кстати, в Китае мораторий на вырубку собственных лесов.

А знаете ли вы, что в Китае во всех провинциях единое пекинское время? Географически должны быть четыре часовых пояса. Но государственные учреждения начинают работу одновременно, как и школьники учёбу, - так было и при императорах.

Что даже народ национальности хань разных провинций с трудом понимает диалект соседей? Официально в Китае 56 национальностей, ханьцами себя считают 92 процента, но при этом они даже для переводчиков кажутся разноязычными. Письменность - единая, иероглифы у всех обозначают одни и те же понятия и объекты.

/Подводная лодка по-китайски

Китайцы выпить тоже не дураки. Убеждены, что умеют пить много, в отличие от варваров. Ведь все неподданные Поднебесной только внешне люди, - никогда вам этого не скажут, но я знаю. Когда мои сограждане с конца восьмидесятых зачастили в Китай, местные рассматривали нас, как мы бы папуасов. Для них мы были на одно лицо. Но некоторых они  выделяли. Трогательная картинка с китайской улицы: на моего друга здоровяка-белоруса Васю Деревлёва две симпатичные девчушки уставились раскосенькими глазками, перешёптываются, видят добродушную физиономию, осмелели-подошли, тонкими пальчиками трогают завитки рыжих волос на могучих васиных руках, смеются, как если тот был орангутан…

Так вот, на рубеже восьмидесятых-девяностых бросились мы укреплять дружбу и добрососедство, вспомнили, что русский с китайцем братья навек. Официальные делегации, переговоры, протоколы намерений, банкеты. Мы угощаем хлебосольно, как можем. Китайцы ещё щедрее: столы заваливают губажоу (кисло-сладкой жирной свининой в кляре), томлёной рулькой и обжаренными в воке карпами, кузнечиками, куколками шелкопряда, а к финишу - лапшой и пельменями (длинную лапшу подавали при приездах - «чтобы встреча длилась дольше», а пельмени при расставаниях - «они короткие», - такие китайские церемонии). И - байцзю, китайская водка, с непривычки шибко ароматная, но мягкая. А пить водку надо из меленьких, с напёрсток, рюмочек.

Каждый раз китайцы пытались наших напоить до упаду, показать - они-де сильнее. Не получалось. Перешли к коварству. Выбрав русского размерами покрупнее - для наглядности желаемого эффекта - начинали провозглашать в честь него затейливые здравицы. Самым большим в моих делегациях всегда случался я. Выглядело так: с одной стороны стола мы, с другой - десяток китайцев. Встаёт старший и заявляет: очень вас, господин, уважаю, хочу в знак вечной дружбы выпить «иго-иго», что значит «один на один». Он и я выпиваем, остальные хлопают в ладоши, но не пьют. Тут же встаёт следующий по рангу и тоже предлагает «иго-иго», аплодисменты, следом ещё «иго-иго»…

В результате у меня десять выпитых рюмочек, у китайцев по одной. Но упоить допьяна не удавалось, это их огорчало. А я только посмеивался над наивным вероломством. И вот, на очередном прощальном обеде увидел невесть откуда взявшегося за столом огромного китайца, ростом под два метра, а весом килограммов в сто пятьдесят. Про себя я его прозвал маньчжуром: на китайца он был не похож, скорее на монголо-бурятского батыра. Цветистые общие тосты, традиционные «иго-иго». Доходит очередь до маньчжура: я, говорит, счастлив познакомиться с таким сильным великим человеком, давай посоревнуемся, предлагаю со мной выпить три раза иго-иго, не закусывая. Стоя выпили по три рюмашки, аплодисменты.

- Ещё? - спрашиваю.

Повторили.

За столом стало тихо. Догадался, что-то будет, не зря парня пригласили.

- А сейчас, - говорит маньчжур, - подводная лодка!

К столу подскакивает официант: на подносе пинтовые кружки пива и две рюмки байцзю. Человек-гора рюмку водки утапливает в своей кружке, насмешливо, как показалось, смотрит на меня. И я булькаю рюмку в кружку. Замечаю, в ресторане смолкли голоса даже с дальних столиков, все смотрят на меня. Спокойно выпиваю, переворачиваю кружку, вынимаю из неё стеклянную рюмочку, показываю, что ни капли не осталось. Маньчжур пьёт следом. Гром аплодисментов. Весь ресторан поднимает тосты «за сильных людей».

Через двадцать минут расходимся: я - бодрым шагом, напевая; обмякшего батыра четверо китайцев выводят под руки.

Русским ершом хотели свалить, да мы всю жизнь водку пивом запиваем.

Перед отъездом с Амура ездил в Китай попрощаться со старыми друзьями. За завтраком в ресторане гостиницы видел опохмелявшихся пивом китайцев. Раньше такого не примечал. Наши научили!

/Какими они нас себе представляют

Китайская пословица: «Близкий сосед - лучше дальнего родственника». Конечно, в своём восприятии иностранцев-соседей не только мы заблуждаемся. Но в целом мнение китайцев о нас, русских, уважительное и доброжелательное. Для них русский - большой сильный человек, не очень уравновешенный, часто непредсказуемый, но добрый, храбрый, способный на самопожертвование.

Любимая русская книга современного китайца - «А зори здесь тихие». Её изучают школьники на уроках литературы. Лет пятнадцать назад в Благовещенске и соседнем через Амур городе Хэйхэ снимали эпизоды многосерийного китайского телефильма по этому роману Бориса Васильева. Тогда я был председателем областной телерадиокомпании, предоставлял коллегам мобильный электрогенератор, транспорт, загородную турбазу для натурных съёмок. «Русская деревня», отстроенная для фильма на китайском берегу Амура, сейчас место постоянных экскурсий. Сериал популярен, время от времени до сих пор транслируется по китайским телеканалам.

Китайцы хорошо знают советский кинематограф 50-60-х годов, особенно наши фильмы о войне. Всем известен разведчик Штирлиц в исполнении Вячеслава Тихонова. Рискну утверждать, что образованные китайцы моего поколения знают классиков советской литературы лучше многих наших студентов.

Нашу музыку, песни (не только Витаса) вы услышите в кафе-караоке, на улицах. Многие старые русские песни считают китайскими народными (слова в них - вовсе не перевод наших, с другими смыслами), под «Катюшу» маршируют на парадах полки и дивизии Национальной освободительной армии Китая (НОАК). Не раз наблюдал, как в ресторанчиках, пытаясь сделать приятное гостям из России, хозяева начинали петь русские песни.

/Лопаньё

Переехал в Калининград, в Китае не был уже восемь лет. Разговариваю по телефону с Юй Баоганом. По-китайски я, как он по-русски. Примерно так: «Баоган, лопаньё! Нихао! Хао!» (Баоган, старый друг! Здравствуй! Хорошо!). Он мне в ответ: «Геласимов! Блата! Очень лад! Баоган Хэйхэ я скучай. Лубли-юани не нада. Ничего! Я, ты - блата! Баоган я лусский музей искусства Хэйхэ.» (Герасимов! Брат! Очень рад! Приезжай ко мне в Хэйхэ! Не переживай, если денег нет. Мы же братья. У меня сейчас в Хэйхэ свой музей русского искусства.)

С Юй Баоганом мы дружим больше двадцати лет, переводчик не нужен.

Оказывается, мой китайский брат открыл на берегу Амура новый музей русского искусства. Я написал «новый», подобный уже был, его в 90-х создал другой наш брат-лопаньё - Лю Минсю. Тот музей так понравился правительству провинции Хэйлунцзян, что ему предоставили отдельное здание в Харбине на Солнечном острове реки Сунгари, в популярном у китайцев и русских центре развлечений. Кстати, в постоянной экспозиции того музея были выставлены пять моих работ. (О том, как я стал членом Союза художников Китая, напишу отдельною). «Элосы лопаньё» - русский старый друг, так меня китайцы зовут.

/О живописи и художниках

Увлечение китайцев русской культурой огромно. Интересна им и европейская школа живописи. В Китае свои традиции, главным видом изобразительного искусства является начертание иероглифов; мастерство каллиграфии ценится даже выше гохуа, пейзажной живописи. В парках и на городских площадях можно увидеть, как художники-каллиграфы кистями рисуют иероглифы водой на асфальте, а публика восхищается изяществом недолговечных творений. Китайские художники могут с лёгкостью скопировать любую манеру живописи. Их художник, копируя какого-либо западного авангардиста, без тени сомнения назовёт себя авангардистом, хотя ничего нового не создаст. А создавать новые живописные школы китайцы не будут. В искусстве приветствуется повторяемость, - они кропотливо осваивают элементы старинной живописи, из уважения к традициям воспроизводят одни и те же образы.

Мне доводилось быть организатором выставок наших художников в Китае. Рисовал и сам портреты китайских друзей. Одна из моих работ даже вошла в академический альманах «Современная русская живопись», изданный в 2004 году в Харбине. Я - член Союза художников Китая, есть даже удостоверение с фотографией и огромной красной печатью, - китайские художники вручили на одной из обменных выставок. Автор этих строк непрофессиональный живописец, любитель. Когда-то в 80-90-х частенько бывал в компаниях амурских художников, рисовал застольных друзей, тут же дарил портреты. Какие-то работы задерживались на пыльных стенах художественных мастерских. А в конце прошлого века к нашим художникам зачастили в гости китайские коллеги. Приезжали и знаменитые в Поднебесной мастера. Ходили, рассматривали, приценивались, что-то покупали, чаще - хотели получить понравившееся в подарок. Отдавать свои работы бесплатно нашим художникам было жалко, но мои раздаривали, даже карандашные эскизы. И осели мои холсты и картонки по частным и галерейным коллекциям.

/«Не такие, как мы»

Как-то в Китае пошли мы с доченькой в буддистский храм. Дорога была для меня нелёгкая. Жарко, солнце печёт, храм на горе, подниматься пришлось по крутым гранитным ступеням, а их полторы тысячи.

Взошли мы: ворота красные лаковыми красками расписаны, постройки-пагоды с изогнутыми в небо краями изразцовых крыш, галереи с деревянными колоннами, а вдоль них картинки грешников в буддистском аду (жуть, как их там черти распиливают, мучают страшными морозами, огнём и раскалённым железом). Впрочем, не совсем корректно говорить о грешниках в буддизме, там нет грехов, а есть плохая карма, которую человек сам создаёт. Да и адские мучения не вечны, в отличие от христианства. В своё время Китай с радостью перенял учение о карме (только воспринял его по-своему).

Китайцы - прагматики, и хотят жить вечно. Идея вечной жизни увлекала их с самых ранних времён; практиками физического долголетия занимались даосы, начиная с V века до н. э. И тут с запада, из Индии, на рубеже нашей эры в Китай стал проникать буддизм, пришло учение о сансаре, круговороте жизни и смерти в мирах, ограниченных кармой. Какое счастье, подумали китайцы, вот она вечная жизнь.

Так вот, ходим мы по монастырю, - в тёмных залах благодать и прохлада, запахи тлеющих ароматических палочек, в каждом из многих этих залов - Будда в разных своих проявлениях. Мы уже возвращались к воротам, как увидел я старого монаха в окружении юных учеников: буддистские монастыри одновременно и школы, куда попадают дети из бедных семей и оставшиеся без родителей, монах для детей не только наставник, но и учитель. А надо сказать, что моя доченька знает китайский. Я и спрашиваю: «О чём так глубокомысленно китайский наставник ученикам рассказывает?» А Юля отвечает: «Он о нас говорит. (Дальше переводит синхронно.) Это русские. Эти русские не такие, как мы. Они молятся так». И показывает: сложил пальцы щепотью и осенил себя крестным знамением! Сделал это размашисто, по-православному. Следом и стриженные ученики перекрестились.

/О буддизме, даосизме и родителях-покровителях

В представлении многих моих соотечественников, китайцы - сплошь буддисты. Некоторые вспомнят о где-то слышанном даосизме, кто-то - о конфуцианстве.

Китайцы (титульная нация хань, как в России - русские) в своём большинстве люди в нашем понимании не религиозные, в бога не верят. Там иное - сила традиций, где философия Конфуция (моральное самосовершенствование, почитание старших, семьи, государства, как большой семьи) и каноны его современника Дао Цзы (учение «дао» - путь, - в мире нет абсолютного добра и абсолютного зла, абсолютных истины и лжи, - все ценности относительны) переплетены и оформлены в устойчивую схему поведения человека. Даосизм - национальная религия, конфуцианство - учение о ритуале. У них почитание духов вместо бога - умершие родители становятся покровителями. А чем больше у человека родителей, тем больше защитников. Поэтому друзья-китайцы с радостью назовут вас «братом», чтобы «присвоить» и ваших родителей и обрести для себя дополнительных покровителей.

При всех императорских династиях, войнах, переворотах, реформах, коммунистах, государственном капитализме эти тысячелетние традиции поведения, представления о мироустройстве фактически не менялись. Один человек, как правило, исповедует и даосизм, и конфуцианство, и буддизм, связывая их в единый клубок. Если вам доведётся побывать в гостях у китайцев, увидите, что курительные палочки зажигают в домашних алтарях и Будде, и Мао Цзедуну, и Нерождённой Матери - Богине Запада, и своим предкам.

Китай по отношению к религиям - толерантное общество. Вы можете быть мусульманином, католиком, православным, иудеем - преследовать за это и посмеиваться над вами никто не будет. И не об иностранцах речь. Когда посетите Китай, обратите внимание: над входами в рестораны висят шары шёлковых фонарей. В основном - красные, но очень много - синих, в этих свинину не подают, это «мусылин», мусульманская кухня. При мне в харбинском православном храме венчалась пара: жених и невеста, этнические китайцы, не говорящие по-русски.

/Русский след

В четырёхмиллионном Харбине самый знаменитый и красивый магазин называется «Цюлин». Бывший магазин торгового дома купца Ивана Чурина (по его имени магазин, «эр» китайцы не выговаривают). Интересно, что это половинка проекта здания: его правая часть построена на берегу Амура в Благовещенске (два этажа, бронзовые античные боги на крыше сохранились до сегодняшнего дня), левая - в Харбине. Правда, китайцы своё здание надстроили и сделали несколько подземных этажей.

А официальным архитектурным символом Харбина является «София» - православный Софийский собор - крупнейший на Дальнем Востоке. Изображения Софии на миллионах открыток, буклетов, значков, сувенирных тарелок… Собор недействующий, государственная собственность, сейчас в нём музей истории и архитектуры города, - очень подробно рассказывает о его русских строителях (основан во время строительства КВЖД, до Второй мировой войны проживало сто тысяч наших соотечественников). Формально собор принадлежит и Маньчжурской епархии Китайской православной церкви.

И вот ещё что замечательно, точно такое здание, близнец Софийского собора, было построено в Благовещенске! Оно отличалось только более богатым декором. Храм называли Шадринским - по имени купца-мецената Семёна Шадрина. Этот архитектурный шедевр (Собор Святой Живоначальной Троицы) при советской власти взорвали.

В Китае много «русского», общество довольно бережно относится к исторической памяти, уж поверьте. Всегда ухожены и памятники на братских могилах наших воинов, освобождавших Китай от японских интервентов в 1945 году.

/Ли Янлинь - русский поэт

По образованию он преподаватель русского языка. Китаец с удивлённо вздёрнутыми бровями, печальными глазами поэта и невозмутимо-спокойной улыбкой школьного учителя.

Но пусть о нём расскажет мой друг, поэт и автор исторических романов, Станислав Федотов. Цитирую из письма ко мне: «Ли Янлинь появился в моём кабинете летом 92-го, на первом году моего ответсекретарства в Амурской писательской организации, почти сразу после возвращения нашей делегации из Китая. Показал около полусотни своих стихотворений, написанных на «русском» языке. Мы с поэтом Олегом Масловым взялись их редактировать для первой книжки; фактически брали мысль, идею стихотворения, перелагали на нормальный русский язык. Как бы работали с подстрочниками. Издали сборник за счёт автора в районной типографии, там было дешевле. Название первой книжки - «Я люблю Россию» (1994). Таким же путём выпустили ещё две: «Песни о берегах Амура» (1996), «Сердце к сердцу» (1998). На их основании китайский поэт Ли Янлинь был принят в Союз писателей России (первый иностранный член). В Китае вышел большой сборник «Избранные стихи» на русском языке, в который Ли включил ряд своих творений без нашей обработки, не поставив нас в известность (разница бросается в глаза). Ли перевёл на китайский язык роман Вадима Кожевникова «Крона и корни», который вышел в Харбине под названием «Соната над Волгой». За перевод получил литературную премию правительства провинции Хэйлунцзян. Главное дело (всей жизни!) Ли - собрание произведений русских эмигрантов, писателей и поэтов, живших в Харбине. Ли продал в Даляне квартиру, чтобы издать русских авторов в переводе на китайский язык. Вышло пять томов, за них он получил из рук президента Путина орден Дружбы, а в Китае стал профессором Цицикарского университета. Через два года он выпустил десятитомное собрание на русском языке (уже с материальной помощью правительства). Издание уникальное! РАН избрала его действительным членом по отделению филологии».

Удивительная история, не правда ли? А ещё Ли Янлинь собрал по подвалам и кладовкам библиотек харбинские газеты и журналы 20-40-х годов двадцатого века с произведениями русских авторов, отсканировал их и выпустил диски, - бесценный материал для будущих исследователей.

/Можно ли верить китайцам?

Лет двадцать назад Михаил Михайлович Мятов, оставшись как-то наедине со мною, тихо-доверительно сказал: «Никогда не верьте китайцам». Я удивился словам человека, любящего Китай, почти всю жизнь прожившего в Харбине. Позже много раз убеждался в правоте его совета. На уровне личного общения китайцы - верные друзья. Они всегда будут помнить доброе, что вы для них сделали, ответят радушием, не раз проявят благодарность.

Но не надо обольщаться, когда на каждом шагу, даже от вовсе незнакомых, вы услышите заверения в вечной дружбе. Не надо умиляться, что с вами все соглашаются, часто называют «братом». Помните, я уже писал, - китайцы, когда вы с ними дружите, «присваивают» ваших родителей, чтобы обрести для себя дополнительную защиту, а не потому что вы им так дороги. Многословные заверения в дружбе - речевые штампы, ритуальные действия, которые, возможно, вам уже будут казаться бесконечно скучными, для китайца обязательны. Они никогда ничего не говорят прямо. Соглашаются, чтобы проявить уважение, но часто потом обещания их не исполняются. Основная черта китайцев - прагматизм, отсюда толерантность. Они не будут лезть ни в какие конфликты, потому что не видят практического смысла. И Америка, и Россия в одни и те же периоды думали, что Китай их союзник (примерно, как мы сейчас), на самом деле - источник выгоды. Но разве это плохо для мудрого народа древнейшей цивилизации?

Я люблю Китай таким, как он есть.

 

 


Елена Данченко

/Как голландка, китаянка и русская

книгу сочиняли

Тринадцать лет назад я вышла замуж за голландца и вынуждена была переехать в его страну. Я бы не назвала это стопроцентной эмиграцией, потому что российское гражданство сохранила и подолгу живу в России, а также в Беларуси, на родине мамы. Но и в Нидерландах живу подолгу и за годы зарубежной жизни набралась кое-каких впечатлений. Как и у всякой русской (русского), у меня здесь много контактов с соотечественниками. Не решаюсь всех моих новых друзей, подруг и знакомых назвать русскими - многие приехали из бывшего Советского Союза и идентифицируют себя с вновь образовавшимися странами: Украиной, Беларусью, Молдовой, Узбекистаном, странами Балтии, но нас всех объединяет русский язык и ещё то, что называют поднадоевшим словечком «менталитет».

Начну с главного наблюдения. Почти все русские/русскоязычные женщины, живущие в Нидерландах, попали в страну потому, что вышли замуж за голландцев. Приходилось видеть разные варианты: от счастливых замужеств до самых несчастных. Местные СМИ утверждают, что по статистике разводов среди голландско-русских пар гораздо больше, чем среди прочих международных браков. На ком только не женятся голландские мужчины, за кого только не выходят замуж голландки! Сам король, кстати, женат на иностранке - аргентинке, против которой его подданные сначала дружно протестовали. Вернее, подданные его матушки; сам король в то время принцем числился. А потом нашу Максиму (урожденную Соррегьета) полюбили - за веселый и лёгкий нрав, за то, что она быстро выучила язык мужа и начала успешно работать в благотворительных организациях.

Русские жены голландцев в большинстве своём женщины незаурядные: с двумя-тремя иностранными языками, несколькими высшими образованиями, одно из которых получено уже здесь, в Нидерландах, многие из них - творческие личности. Кто-то рисует, кто-то поет, кто-то создает воскресные школы для двуязычных детей, кто-то возит экскурсии по городам и музеям страны. Не побоюсь сказать, что русские женщины задают тон в русской диаспоре. В основном, именно они сохраняют в Нидерландах русский язык, русскую культуру, искусство и быт.

Вот история русской воскресной школы в Хилверсуме. Русская женщина по имени Лиана заметила, что у её единственной дочери, двуязычной, как и все дети за границей, русский язык уходит. Лиана не стала дожидаться окончательного исчезновения дочкиного русского языка и…создала школу. Правда, воскресную. В школе преподают русский язык и литературу, историю, географию.

В страну я въехала будучи взрослым и состоявшимся человеком - сорок четыре года. Сначала, как у почти всех, началось умилительное любование прянично-сахарными домиками Голландии - они показались мне овеществленными домами из сказки братьев Гримм. Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, что за каждым слюдяно-леденцовым витражным окошком и под каждой черепично-карамельной крышей живет ведьма, заманивающая детей. Голландцы народ дружелюбный и вежливый. Однако двери своих домов перед иностранцами, особенно новоприбывшими распахивают неохотно, уж такие они есть. Долго присматриваются к человеку, помалкивают и сами решают - общаться с тобой или нет.

Не буду скрывать - сначала пришлось туго. Сказалась оглушённость непонятным хрюкающим наречием (мама дорогая, и куда меня занесло? - я никогда не выучу этот язык!), и тотальное одиночество (сын остался в Москве, мама в Беларуси), и, мягко говоря, странные, холодно-отстранённые отношения в семье мужа. Поначалу почему-то резанула глаза пластика голландцев. Непонятная скупость в движениях, мимике, несколько деревянная буратинистая походка, какая-то тотальная роботизированность. Местные показались мне похожими на роботов, если не на инопланетян. Улыбка здесь не значит ничего - знак внимания, вежливость. Позже я поняла, почему. Голландия - маленькая страна (величиной меньше Московской области), а вот население для такой площади немало - 17 миллионов. Мягко говоря, повернуться негде. Люди вышколены с детства: не показывать своих истинных, тем более мимолетных чувств, скрывать планы, ничего не рассказывать даже соседу, не жаловаться - жизненное правило. В смысле, говорить только о позитивном, даже с друзьями.

Чтобы стать своей (своим) надо умереть и заново родиться голландцами. Многим удаётся. Наши «бывшие» шарахаются соотечественников, делают вид, что голландцы - милейшие люди в мире (это не так, обычные они люди, только в большинстве своём не любят «понаехавших»), стараются всеми правдами и неправдами дружить только с голландцами, не смотрят русское телевидение. Делают вид, что все у них всегда супер-хорошо. Короче, адаптируются. Надо отдать им должное: приезжают с одним-двумя языками, учат третий - здешний, устраиваются на работу или сначала учатся (вариант: доучиваются, часто подолгу - потому что здесь особые требования для подтверждения разнообразных дипломов ) и потом устраиваются на работу.

Иногда приходится продираться через тернии… ну, не к звездам, а, допустим, к достойной зарплате, а затем и кредиту на дом или квартиру. Мой диплом журналиста, полученный в госуниверситете Советской Молдавии здесь оценили как третий курс Высшей школы. Это что-то вроде института. До университета не дотягивает. Чтобы работать в Голландии журналистом нужно было куда-то идти доучиваться. Конкурировать с местными корреспондентами мне не хотелось - все равно так как они не заговорю и не научусь писать, и пошла я учиться на переводчика.

Почему мой диплом оценили на уровне третьего курса? А очень просто - потому что училась еще в СССР. Дипломы филологов и журналистов из России, полученные после 1991 года, оцениваются стопроцентно - дают справку мастера, а не бакалавра, как мне. Голландцы не в курсе, что в лихие девяностые у нас дипломы покупались за деньги, а советская система образования была не хуже, а во многом гораздо лучше теперешней. И водительские права российские не действительны. А вот такие же права, полученные в странах Балтии, считаются действительными.

Но начну-ка я рассказывать свою историю, потому что речь в конце концов идет о том, как три женщины совершенно разных национальностей книгу сочиняли.

…В один прекрасный день ко мне подошла Гердинэ Смит - наша учительница коммуникации. Есть такая дисциплина в РОС - школе для преподавания языка иностранцам. Нам объясняют, как надо общаться с голландцами - в офисах, общественных местах, транспорте. Как надо писать письма - а голландцы очень любят писать письма друг другу - чтобы не побеспокоить друг друга лишний раз. На дворе стояла осень 2006 года.

- Привет, Лена. У нас в школе еще одна поэтесса появилась. Её зовут Мин, она из Китая. Я тоже пишу стихи, о чем ты уже знаешь. А что, если нам создать книгу, а? Представляешь: три поэтессы из трёх очень разных стран, такой у нас как бы треугольник образуется: Россия, Китай и Голландия.

Я обомлела… вот это идея!

- А давай! - сказала я.

И у меня появился смысл жизни.

Гердинэ познакомила меня с Мин. Она оказалась маленькой черноглазой милой женщиной, в меру стеснительной. Наша первая встреча произошла в кафе «Oudaen», на Старом канале в Утрехте. Я изложила идею книги. Мне она виделась трёхязычной - на нидерландском, китайском и русском языках, и я сразу предложила сделать двойные переводы: я перевела бы на русский Мин и Гердинэ, Мин - на китайский Гердинэ и меня, а Гердинэ сварганила бы художественный перевод наших голландских подстрочников. Содержание должно было быть жизненным: о том, что люди, а особенно женщины, везде одинаковые - все хотят мира на земле и не хотят войны, женщины хотят любить и быть любимыми, рожать детей для счастья. Об отношении к Богу, о дружбе, о справедливости…

Набралось тем двадцать. Поскольку голландские издательства вряд ли взяли бы в работу книгу трех неизвестных поэтесс, а спонсоров у нас не было, темы решили просеять и оставить самые значимые.

Надо было видеть, как мы общались тогда! Из нас троих по-голландски хорошо разговаривала только Гердинэ, а мы, две иностраночки жестикулировали и лезли в словари. В общем, всё это была авантюра.

- Ну куда ты лезешь? Какая книга? Язык сначала выучи, - говорил мне муж.

А я упрямо повторяла: «Книга будет».

Встречались мы эпизодически. Гердинэ работала на двух работах. Мы учились, проводя по восемь часов в школе и еще школьные задания надо было выполнять. Тесты-экзамены. А еще домашняя работа, всякие там уборки-стирки-глажки-готовки…

Я старательно делала переводы на нидерландский язык и уговаривала мужа подправить где надо. Мой муж человек организованный и находил время на стихи, хоть и обзывал их «глупостью одной». Муж Мин, бизнесмен, времени на ее стихи вовсе не находил. Бедная Мин переводила своё на дикой смеси нидерландского и английского языков как могла - во времена Мао преподавание английского в китайских провинциальных университетах было из рук вон плохим, а Мин родом из северной провинции Хубэй. Мы приносили в «Oudaen» рукописи и разбирали их, часто по словам, если не по слогам. На нас странно смотрели официанты: сидят три разнорасовые женщины, ничего общего. Не едят и почти ничего не пьют, стол завален кипами бумаг. Дамочки жестикулируют, эмоциональничают, сверкают глазами.

Забуксовав со стихами Мин, попросили помощи. Помощь пришла в то же самое кафе в виде подруги Мин - учёной-биолога Лиу Вэй. Нидерландский у нее оказался превосходным. Она буквально переводила образы Мин, стараясь донести до нас смысл китайской поэтической системы. Мы с Гэрдиной завороженно слушали.

Ко мне на помощь пришел мой приятель Ошанг Хашеми, тогда уже студент отделения славистики лейденского университета (а познакомились мы с ним всё в той же РОС). Ошанг - афганец-полиглот, сын бывшего посла Афганистана в Москве, прекрасно владеет русским языком и сам пишет стихи: на голландском, немецком, русском и фарси. Ошанг объяснял Гердинэ мои русские строки.

Когда не было возможности увидеться - а я и Мин часто летали на свои родины и подолгу там жили - мы переписывались. Самый последний вариант стихов Мин я получила от Гердинэ со множеством вопросительных знаков. Честно говоря, я и сама не всё понимала в её китайской грамоте.

В 2009 году напросилась к ней в гости, в город Билтховен. Просидели мы у нее тогда часов восемь. Потом еще столько же, на следующий день. Я расспрашивала. Мин объясняла. И появился свет китайской истины, освещая непонятные доселе образы. По ночам я читала Ли Бо… Я даже дерзнула отредактировать стихи Мин, где-то сократив её тексты, а где-то добавив строчки. Ей понравилась правка.

А в конце мая мы с мужем поехали на полевые работы во Францию. И вот там, в тишине и покое (мой муж - геолог, а я его сопровождаю) мне удалось полностью перевести стихи Мин на русский язык для будущего нашего сборника. И мне понравилась моя работа. Отредактировала, не без помощи мужа, голландский вариант ее китайской части и тут же отправила его Гердинэ . Она сама тогда отдыхала с мужем где-то на голландской природе и сумела неторопливо вычитать текст. И я получила от нее счастливое письмо, нашпигованное сетевыми цветочками и смайликами и словами благодарности!

 В общем, в конце 2009 года у Гердинэ был уже готов макет нашей будущей книги. Зимой 2010 она повела меня и Мин на радиопередачу в городе Бодегравене, где недавно поселилась с мужем. Мы читали стихи на трёх языках, а наши голландские мужья внимали нам, сидя в доме Гердинэ и Яна. После этого события мой супруг стал смотреть на меня, как на профессионального литератора, что было особенно приятно.

А потом, за ужином, Гердина сказала:

- Ну что, типографию мы с Яном нашли, надо и об обложке подумать. Что если нам сфотографироваться втроём, на фоне голландского польдера?

- Гердинэ, а ты уверена, что это надо делать? - робко спросила я. - Мы такие разные.

Но Гердинэ настаивала.

Зима в Голландии бесснежная, польдеры зеленеют и в январе. И однажды на выходные поехали мы в Бодегравен фотографироваться - я, Мин и мой муж, потому что он вёл машину. Долго позировали на фоне нежной зимней травки, фотографий было сделано великое множество. Решили поехать к Гердинэ и Яну выпить по чашке кофе и выбрать фото. И выбрали то, что устраивало всех.

Спустя время Гердинэ прислала макет с обложкой, увидев которую, я схватилась за сердце… Фото было другим. Не тем, которое мы выбрали. Боже, только не ЭТО!.. на зеленоватой однотонной фотографии мы стоим втроём, Гердинэ и Мин получились нормально, даже хорошо, а я… у меня оказалось безшеее, утопленное в плечи лицо семидесятилетней алкоголички. Это ж надо было так исхитриться меня сфотографировать! Мало того, что мне гораздо меньше семидесяти, так я еще и неплохо выгляжу для своих лет.

Ночь я не спала. Всё думала, вспоминала учёбу в РОСе. Услужливая память подсказала эпизод: стоим мы, ученики, на перемене. Я выслушиваю комплименты от арабов, благодарю и со смехом шучу на весь школьный двор: «О, русские женщины самые красивые в мире!» Так вот откуда взялась идея Гердинэ сделать фото трёх авторш, где я должна была оказаться самой уродливой. Ох, и лопухнулась я на том школьном пятачке! Как же можно было так шутить при голландской-то системе ябедничества на всех подряд?..

И ведь ничего Гердинэ не скажешь. М-да.

Сдаваться я не собиралась. Позвонила Гердинэ, как ни в чём ни бывало, и сказала, что фото мне не очень нравится. Попросила выбрать другое для обложки.

Прошло время, но Гердинэ не прислала другую. И тут я снова вспомнила «мелочи», которым старалась не придавать значения. Например, несмотря на мои упорные убеждения начать книгу темой любви, Гердинэ поставила в макет первой тему «Родина», как бы разделяя нас. Я все спрашивала, почему, при «молчании ягнёнка» Мин, полноправной участницы проекта. Ведь моя идея была простой и органичной: людей на земном шаре прежде всего объединяет любовь. Потом шла тема материнства - потому что мы женщины. И только потом тема Родины. Потом тема Бога. Любая нормальная женщина ставит любовь на первое место, ведь дети должны рождаться в любви, а потом из наших любовей вырастают народы, государства... Разве не так? Может быть, я скажу что-то неправильное, но для матери её ребенок выше и важнее даже родины. Поэтому тема материнства должна была встать на второе место после темы любви, по моему разумению. Другими словами, идея книги состояла в «едином в разных культурах». Гердинэ сказала, что она видит идею книги по-другому: разница в едином.

- Постой-постой, - подняла я тогда голову от рукописи. - Разве мы не собирались делать интернациональную книгу стихов о едином в различиях? Разве единое наше, общечеловеческое, общеженское, в конце концов, не самое главное?

Но Гердинэ была непреклонна:

- Будем ставить на первое место тему наших, столь разных, родин.

Приехали!..

Мин молчала. Видно было, что ей всё равно. Я еще сказала тогда, что забираю свои стихи назад, если идея книги будет изменена. Гердинэ обещала не менять идею и оставить мой вариант разделов. Но, разумеется, обещание не выполнила. По почте пришёл следующий «окончательный» вариант макета, начинавшегося темой родин. Я закрыла глаза. Потому что знала, что Мин слова не скажет.

Вспомнила, как моё вдохновенное вступительное слово о том, что «душе не нужен перевод», Гердинэ выбросила. Заставив своего учёного мужа Яна ван ден Люббе написать скучное вступительное слово. Я снова закрыла глаза; поддержки нет и не будет.

Выслушала упреки своей пространной биографии, типа: почему у них с Мин короткие, а у меня такая длинная.

- Что делать, - вздохнула, выслушав. - Увы, я Член Союза писателей Москвы и автор трёх (тогда еще) книг.

И наконец венец всему - фото, которое никто, кроме Гердинэ, не выбрал. То самое, где я похожа на алкоголичку. Месть голландской женщины русской женщине за слова, сказанные на школьной перемене .

Я позвонила учёному семейству, поблагодарила за совместную фотосессию и сказала, что фото должно быть заменено цветочками, рисунками, геометрическими фигурами, чем угодно. А на оборотной стороне обложки дадим маленькие портреты трех авторов, если Гердинэ угодно. Или не дадим изображений. Вообще без фото выпустим. Но автор, в конце концов, имеет право на своё изображение, так же как и на свои тексты.

И вот получаю письмо от спутника жизни Гердинэ, где он объясняет «свой», а на деле - ее выбор: «Елена выглядит на фото мрачной, как и многие русские (ничего себе, представление о моём народе!), облик Гердинэ выражает голландское здравомыслие, Мин слегка довольна (ха-ха, все китаянки всегда «слегка довольны», что ли?) Ничего себе, интернациональная книжка стихов…

Выдвигаю снова ультиматум: или другая обложка или я выхожу из проекта. Да, обидно и неприятно. Сидела в деревне и, не поднимая головы, месяц занималась художественным переводом и обработкой стихов Мин, в то время, как надо было готовить вступительные экзамены в институт переводчиков, зубрить нидерландскую грамматику, учить социологию и устройство общества. В результате меня взяли на первый курс, вместо второго или третьего. Но я восприняла это спокойно: была в те поры «слегка довольна» результатом поэтической ра­боты.

Через некоторое время Гердинэ позвонила и предложила вторую фотосессию. И я затянула как всегда про лютики-цветочки, которые на всех наших трёх разномастных почвах растут.

Снова собираемся, одеваемся-красимся, едем. Гердинэ, как всегда, спокойна и весела. Ян какой-то отстранённый, нет былого энтузиазма на лице. Едем на тот же польдер, месим грязь сапогами.

Фотографируемся. Видно, насколько это всё не нужно Яну. Возвращаемся на традиционный кофе.

- Ну, - говорит добрая Гердинэ, - выбирайте. Какое фото вы выберете, то и поставим на обложку.

Мы с Мин молча углубляемся. Выбираем штук пять приемлемых.

- Гердинэ, ты согласна выбрать из этих пяти?

- Согласна.

С облегчением уходим и, подбросив по дороге Мин в Билтховен, возвращемся в Зэйст.

- Ну, - говорит мой муж, - думаю, что на сей раз она угомонилась.

Проходит снова какое-то время. На почту мою и Мин на просмотр приходит… макет с всё тем же древним фото, на котором я выгляжу старой алкоголичкой без шеи.

Пишу Гердинэ: «Милая Гердинэ, ты, наверное, ошиблась. В последнюю нашу встречу мы все выбрали другие фото, пять штук, из которых ты обещала выбрать одно. А иначе - мы же договорились - лютики-цветочки».

И приходит мне ответ от Яна ван ден Люббе, профессора социологии одного из нидерландских университетов, где он вежливо и однозначно дает мне понять, что то отвергнутое мной фото гораздо лучше десятков новых, а также старых. Фото присылает со стрелочками и дугами. Для сравнения присылает новое хорошее фото, на котором все мы выглядим весьма привлекательно.

Главным в его объяснении было то, что на дурном фото мы стоим как бы под плавной дугой, я на заднем плане, как самая высокая, и мы гармонично расположены на фоне низкого горизонта голландского польдера. А на новых фотографиях мы все стоим под линией, резко уходящей вверх. Ян рекламирует себя в письме профессиональным фотографом.

Тра-тарам-пам-пам!.. (в голове вспыхивают непереводимые русские слова, голландцу непонятные).

Вообще-то Ян не фотограф. Он социолог, а фотографирует любительски. Все его книги иллюстрированы профессионалами, это правда - сама видела. Но среди них имя Яна не значится.

Собираю волю в кулак и привожу свои доводы, объясняя голландцам, что я профессиональный поэт и прицепив к письму скан апостилированного перевода писательского билета (слава те Господи, успела сделать в Москве до отъезда) и фотографии моих выпущенных в Москве книг стихов. Говорю, что по международному закону об авторских правах писатель имеет право на свои изображения. И ласково объясняю - по десятому кругу - почему я против фото, где я выгляжу семидесятилетней алкоголичкой, только что вынутой из канавы добрыми людьми.

Получаю в ответ почти ругань от профессора, который «отныне отказывается со мной иметь дело». Плачу, иду к мужу, тоже Яну, тоже профессору, только в другой области, прошу помощи. Как истинный голландец, муж очень не любит никуда вмешиваться и не любит, чтобы его куда-либо вмешивали. Но он видел фото и сам ужаснулся моему изображению. Набрался мужества и позвонил Гердинэ. И сказал всё, что он думает по поводу того старого фото. Сказал дипломатичные правильные слова.

А что было дальше? А дальше - тишина.

Я написала пространное письмо Мин под титулом «Поэзия - не поле для манипуляций». Ответа не было…

Я очень переживала. Соблазнили и кинули.

А через год вспомнила, что в Москве у меня есть подруга, которая держит издательство. Позвонила ей и спросила, можно ли издать двуязычную книгу стихов.

- Конечно, можно, - ответила подруга. - Тебе еще и скидку по блату сделаем.

И я разобрала макет, оставила только свои стихи и стихи Мин на двух языках, написала своё вступительное слово, на обложку поместила свою же, сделанную мной фотографию деревьев корнями в небо - символ истинной родины эмигранта. Перевела на счет издательства деньги и через несколько месяцев держала в руках свеженькую, пахнущую типографской краской книгу.

И был день, и было утро. И устроили мы с мужем пир на мой день рождения. Пригласили Ошанга Хашеми, Мин с мужем Коосом, Лиу Вэй и всех наших друзей. И обмыли книгу, которая называется «Где бы ты ни был».

В конце того же года к нам в гости зашла наша общая приятельница и рассказала, что Гердинэ развелась с мужем почти сразу после заключения официального брака и переехала жить в Гаагу. Больше я их не видела.

А потом я начала переводить голландских современных поэтов. Но это уже совсем другая история.

Перепечатка материалов размещенных на Southstar.Ru запрещена.